Бухаркин о бедной лизе карамзина. А. л. зорин, а. с. немзер парадоксы чувствительности н. м. карамзин "бедная лиза". Противоречивость восприятия карамзинского творчества литературно-критической мыслью

В - Н " Т о п о р о в

И Бедная

Карамзина
Опыт
прочтения

К двухсотлетию
со дня выхода в свет

РОССИЙСКИЙ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ

ГУМАНИТАРНЫЙ

УНИВЕРСИТЕТ

МОСКВА-1995

ББК8
Т 58

ИНСТИТУТ
ВЫСШИХ

ГУМАНИТАРНЫХ

ИССЛЕДОВАНИЙ

Ответственный редактор
Д.П. Бак
Художник
А.Т. Яковлев

SSb
Мнпит«ка
удмуртского»

ISBN 5 - 7 2 8 1 - 0 0 2 0 - 1

Топоров В.Н., 1995
Оформление. РГГУ, 1995

В М Е С Т О

П Р Е Д И С Л О В И Я

Когда появилась «Бедная Лиза», ее автору шел
двадцать шестой год. Эта повесть не была дебютом Карамзина. Ей предшествовал почти десятилетний литературный опыт. В своих воспоминаниях («Взгляд на
мою жизнь») И.И. Дмитриев, впервые увидевший Карамзина в Симбирске на свадебном пиру («пятилетнего мальчика в шелковом перувьеневом камзольчике с рукавами, которого русская нянюшка подводила за руку к новобрачной и окружавшим ее барыням»)
и подружившийся с ним — на всю жизнь — в Петербурге, куда Карамзин приехал шестнадцатилетним
юношей, сообщает не только об их дружбе, общей
привязанности к литературе, но и о первом литературном опыте Карамзина — «Разговоре австрийской Марии Терезии с нашей императрицей Елисаветою в
Елисейских полях», переложенном им с немецкого
языка, отнесенном, по совету старшего друга, к книгопродавцу Миллеру и ставшем «первым возмездием
за словесные труды его». Почти тогда же появляется и
первый печатный труд Карамзина — перевод «швейцарской идиллии» С. Геснера «Деревянная нога»
(СПб., 1783).
5

Последующие годы, до «Бедной Лизы», были заполнены интенсивной и многообразной литературной деятельностью. Карамзин работал с усердием,
удовольствием, подъемом, набрасываясь, можно сказать — с жадностью, на всё то новое в литературе, что
становилось ему известным, и стараясь сразу же опубликовать написанное. В эти годы было написано
более четырех десятков стихотворений (и среди них
такие известные, как «Поэзия», «Осень», «Граф Гваринос», «Филлиде», «Алина», «Песнь арфиста» и др.).
Большое внимание уделял Карамзин и переводам,
обращаясь к очень разным авторам и часто очень разным по своему характеру текстам (здесь были и стихи,
и повествовательная проза, и драматургия; и художественно-литературные, и естественно-научные, и философские тексты; и Шекспир, и Лессинг, и Геснер, и
Томсон, и Жанлис, и Галлер, и Боннэ), прилежно
подступал к прозе — и малой («Евгений и Юлия»,
«Фрол Силин», «Лиодор» и др.), и большой (знаменитые «Письма русского путешественника», публикация которых началась в 1791—1792 гг. в «Московском журнале» и вскоре — благодаря переводам —
сделала имя Карамзина известным в Европе, для того
времени факт удивительный сам по себе). Многое
писалось Карамзиным и после «Бедной Лизы», особенно, если говорить о художественной прозе, в следующее за нею десятилетие (опыты в области исторической повести, психологической и автобиографической прозы). И, тем не менее, именно «Бедная Лиза»,
более чем что-либо иное из сделанного Карамзиным в
художественной литературе, слилась с именем автора,
ст^іа как бы его личным знаком: он создал ее, и она
навеки сделала ему имя, и потому в ходячей формуле
«певец „Бедной Лизы"» ничто не может заменить названия этой повести.
В плане карамзинского творчества «Бедная Лиза»
фактически открывает десятилетие его оригинальной
художественной прозы и становится некоей мерой
отсчета («славное начало», — говорят о ней, если и не
забывая о предыдущей прозе Карамзина, то всё-таки
6

Несколько отодвигая ее в тень). Но «Бедная Лиза» стала точкой отсчета и в более широком плане — для всей
русской прозы Нового времени, некиим прецедентом,
отныне предполагающим — по мере усложнения, углубления и тем самым восхождения к новым высотам— творческое возвращение к нему, обеспечивающее продолжение традиции через открытие новых
художественных пространств. «Бедная Лиза» сформулировала новую и под новым знаком объединившуюся читательскую аудиторию. После своего появления в печати в 1792 году эта повесть была осмыслена
широким по тому времени кругом читателей как
с о б ы т и е —и не только литературное, но и отчасти
выходящее за пределы литературы, меняющее нечто
важное в самом восприятии литературы, в умонастроении читателя и даже в самой его жизни.
Но читатель, судящий о произведении по горячим
следам только что прочитанного, когда волнение еще
не прошло, а эмоции не улеглись и общее впечатление
еще не отстоялось, нередко склонен к естественным
аберрациям и, в частности, к соблазнам преувеличения. Ведь он, читатель, которого имел в виду автор
прежде всего и который был первым, так сказать, hic
et nunc, восприемником повести, не мог не чувствовать своей особой связи с этой повестью и с ее автором, а через них — даже десятилетия спустя — с тем,
уже давно ушедшим, но остающимся незабвенным
своим временем. С этим чувством связи читателя с
текстом и его автором нельзя не считаться. Но отчасти именно из-за этой интимной связи, из-за ее эмоциональности, из-за ограничивающих «объективность» факторов «первой встречи» того и другого,
полагаться на читательское мнение при первом восприятии текста не всегда можно, а точнее говоря, —
чаще всего и вообще нельзя, тем более что повесть
оказалась «горячей» и затронула прежде всего чувства
«горячих» читателей. Но за прошедшие двести лет, в
течение которых, — сначала как бы призадумавшись
на три с половиной десятилетия после «Бедной Лизы» и подспудно набирая силы для взятия нового,
7

«Бедную Лизу» превосходящего рубежа, — русская
проза сказочно шагнула вперед, стала великой и даже
позже в своем насильственном пленении не отняла
последних надежд на ее возрождение (они сохраняются и даже возрастают сейчас, когда она стоит на
исторически важном распутьи), — за это время многое прояснилось, заняло свои устойчивые места, приобрело более выверенные и надежные репутации. В
свете этого опыта смело можно утверждать, что «Бедная Лиза» стоит у самых истоков н о в о й русской
прозы, следующими шагами которой, после освоения
уроков карамзинской повести (и, конечно, не только
ее), будут «Пиковая дама» и «Капитанская дочка»,
«Герой нашего времени», «Петербургские повести» и
«Мертвые души», с чего, собственно, и начинается
непрерывная линия большой русской прозы. Во всяком случае, если не поступаться ширью и не позволить себе опуститься до отвлекающих от главного
мелочей, «Бедная Лиза» — именно тот корень, из которого выросло древо русской классической прозы,
чья мощная крона иногда скрывает ствол и отвлекает
от размышлений над исторически столь недавними
истоками самогб явления русской литературы Нового
времени.
Конечно, говоря о карамзинской прозе, нельзя
ограничиться только «Бедной Лизой»: в самых разных
направлениях, жанрах, произведениях Карамзин расширял пространство русской прозы. Другие его художественные произведения (повести и рассказы), «Письма русского путешественника», «История Государства Российского», его публицистика, критика,
литературоведческие статьи, политические обзоры (и
н5 злобу дня, и в осмысление этой злобы в общем плане), «Записки о Древней и Новой России» и «Мнение
Русского гражданина», замечательное эпистолярное
наследие и даже многие деловые бумаги знаменовали
достижение русской прозой и русским языком нового, с о в р е м е н н о г о (как соответствующего не
только с в о е м у времени, но и тем задачам, которые
открываются перед ним) уровня и ввели русскую про8

Зу в новую стадию отношений с великой литературой
Запада, в контекст европейской прозы.
Что нужно было для этого человеку, который,
можно сказать, в одиночку сделал это, автору этой
прозы? Подобным вопросом задавался и сам Карамзин. Не прошло и года после публикации «Бедной
Лизы», весной 1793 года, он написал заметку под названием, сходным с поставленным выше вопросом, —
«Что нужно автору?», напечатанную в первой части
альманаха «Аглая» за 1794 год. В этой заметке уже
умудренный опытом «Бедной Лизы» автор, между
прочим, пишет:
«Говорят, что автору нужны таланты и знания: острый, проницательный разум, живое воображение и
проч. Справедливо: но сего не довольно. Ему надобно иметь и доброе, нежное сердце, если он хочет быть
другом и любимцем души нашей <...> Творец всегда
изображается в творении и часто — против воли своей. Тщетно думает лицемер обмануть читателей и
под златою одеждою пышных слов сокрыть железное
сердце; тщетно говорит нам о милосердии, сострадании, добродетели! Все восклицания его холодны, без
души <...>
Когда ты хочешь писать портрет свой, то посмотрись прежде всего в верное зеркало: может ли быть
лицо твое предметом искусства <...> Если творческая
натура произвела тебя в час небрежения или в минуту
раздора своего с красотою: то будь благоразумен, не
безобразь художественной кисти — оставь свое намерение. Ты берешься за перо и хочешь быть автором:
спроси же у самого себя, наедине, без свидетелей, искренно: каков я? ибо ты хочешь писать портрет души и
сердца своего <...>
Ты хочешь быть автором: читай историю несчастий рода человеческого — и если сердце твое не обольется кровьЪо, оставь перо, — или оно изобразит нам
хладную мрачность души твоей.
Но если всему горестному, всему угнетенному,
всему слезящему открыт путь во чувствительную грудь
твою; если душа твоя может возвыситься до страсти к
9

Добру, может питать в себе святое, никакими сферами
не ограниченное желание всеобщего блага: тогда смело
призывай богинь парнасских <...> ты не будешь бесполезным писателем — и никто из добрых не взглянет
сухими глазами на твою могилу.
<...> многие другие авторы, несмотря на свою
ученость и знания, возмущают дух мой и тогда, когда
говорят истину: ибо сия истина мертва в устах их; ибо
сия истина изливается не из добродетельного сердца;
ибо дыхание любви не согревает ее.
Одним словом: я уверен, что дурной человек не
может быть хорошим автором.»
К этому времени в русской литературе, вослед
81-му псалму, уже прозвучали слова о долге Без помощи, без обороны I Сирот и вдов не оставлять и о том,
что есть долг спасать от бед невинных, / Несчастливым
подать покров; / От сильных защищать бессильных, /
Исторгнуть бедных из оков, но это напоминание было
обращено к властителям и судиям, которые, однако,
Не внемлют! — видят и не знают!, слова же о говорении языком сердца еще не были произнесены. И поэтому именно Карамзину принадлежит честь определения важнейшей составляющей писательского дела— н р а в с т в е н н о й, завещанной последующей
русской литературе как е е долг (ср. также «К Милости», апрель 1792 г., откликнувшееся в пушкинском И
милость к падшим призывал). Сам же Карамзин сознательно усвоил себе этот долг и выполнял его в своем
творчестве и, может быть, ярче и пронзительнее всего
в «Бедной Лизе».
Итак, у Карамзина были «таланты и знания: острый, проницательный разум, живое воображение и
nf оч.». Было и «доброе, нежное сердце». И то и другое
открыло перед ним как автором большие и благоприятные возможности, но и только. Расстояние между
богатыми возможностями и их осуществлением,
прежде всего воплощением в слово, достойное залогов
разума, души и сердца, было очень значительным. В
русской культуре, какой она была на рубеже 80—90-х
годов XVIII века, как и в самой России, в тогдашней
10

Жизни и, наконец, в самом писателе было немало такого, что весьма затрудняло это воплощение возможностей в адекватное слово. Оставался единственный выход — п о д г о т о в и т ь, причем не заранее (в России
всегда с избытком хватало пространства, но никогда
почти не хватало времени, что наводит на далеко идущие мысли), а в ходе творчества, писания, которое уже
по одному этому не могло вполне отвечать наличным
возможностям, у с л о в и я, которые бы существенно
уменьшили и, хотя бы отчасти, позволили преодолеть
трудности, препятствовавшие реализации этих возможностей. Карамзин как раз и занялся подготовкой
таких условий, в ходе которой всё отчетливее и отчетливее возникали элементы нового, пока на рубеже 90-х
годов XVIII и начала XIX века не стало ясно: русская
художественная проза обновилась в самих своих основаниях, открылся новый этап в развитии русской литературы, чреватый дальнейшими достижениями.
Всё главное было сделано самим Карамзиным,
шедшим в развитии прозы далеко впереди своих современников, даже и младших. Когда писалась «Бедная Лиза», на свете еще не было тех, кто по праву
подлинного преемства продолжил дело, начатое Карамзиным, усвоив его и преодолевая его на новых
путях. Но Карамзин, сделавший так много д л я русской литературы и прежде всего д л я прозы, сделал
и самое прозу, высшее достижение «карамзинского»
периода русской литературы. Над тем, чего это стоило, задумывался в свое время — и именно в связи с
Карамзиным — Чаадаев: «...чего стоит у нас человеку, родившемуся с великими способностями, сотворить себя хорошим писателем». Несомненно, цена
была очень высокой. Но не менее важен и другой
подвиг Карамзина — его личное жизненное дело: он
сделал себя самого (или, как афористически обозначил Ю.М. Л"отман, «Карамзин творит Карамзина»). И
способом, инструментом, формой и смыслом этого
делания был для Карамзина упорный, но вдохновляющий самого делателя т р у д над всем, что попадало
в сферу его внимания и хотя бы однажды пробудило к
11

Себе интерес. Не только ум, но и сердце соучаствовали
в этом труде (по другому поводу, сожалея, что ему всётаки пришлось покинуть Англию, автор «Писем русского путешественника» замечает: «Такое мое сердце:
ему трудно расставаться со всем, что его хотя несколько занимало»). Потому-то так и спорился этот труд.
Тем, кто знает, ч TÓ было результатом этого труда, усвоенным русской прозой, уместно напомнить, с
ч е г о Карамзину пришлось начинать. Описание детства Леона в «Рыцаре нашего времени», где укрыто
так много автобиографического, не оставляет сомнений, что жизнь сердца в нем пробудила рано умершая
мать. Забвения горя или, точнее, отвлечения от него
искали и овдовевший супруг, и сын: отец принялся за
хозяйство, сын — за часовник. Чуть ли не в полмесяца, под руководством сельского дьячка, семилетний
Леон научился чтению церковных книг, а потом и
книг светской печати. «Первая светская книга, которую маленький герой наш, читая и читая, наизусть
вытвердил, была Езоповы „Басни" <...> Скоро отдали
Леону ключ от желтого шкапа, в котором хранилась
библиотека покойной его матери и где на двух полках
стояли романы, а на третьей несколько духовных
книг: важная эпоха в образовании его ума и сердца!
„Дайра, восточная повесть", „Селим и Дамасина",
„Мирамонд", „История лорда N" — всё было прочтено в одно лето, с таким любопытством, таким живым удовольствием, которое могло бы испугать иного
воспитателя...» Конечно, это литература невысокого
уровня, но в данном случае важно не это, а то, ч т о
любопытный, впечатлительный и восприимчивый
мальчик, хранящий в душе своей материнские залоги
(«Весь в мать! бывало, из рук не выпускала книги», —
говаривал отец Леона), извлекал из чтения этих книг.
Автор описывает, чем они привлекали Леона: «Неужели картина любви имела столько прелестей для
осьми- или десятилетнего мальчика, чтобы он мог
забывать веселые игры своего возраста и целый день
просиживать на одном месте, впиваясь, так сказать,
всем детским вниманием своим в нескладицу „Мира12

Монда" или „Дайры"? Нет, Леон занимался более
происшествиями, связию вещей и случаев, нежели
чувствами любви романической. Натура бросает нас в
мир, как в темный, дремучий лес, без всяких идей и
сведений, но с большим запасом любопытства, которое весьма рано начинает действовать во младенце,
тем ранее, чем природная основа души его нежнее и
совершеннее...» и несколько далее: «Леону открылся
новый свет в романах; он увидел, как в магическом
фонаре, множество разнообразных людей на сцене,
множество чудных действий, приключений— игру
судьбы, дотоле ему неизвестную <...> Душа Леонова
плавала в книжном свете, как Христофор Коломб на
Атлантическом море, для о т к р ы т и я. . . с о к р ы т о г о Сие чтение не только не повредило его юной
душе, но было еще весьма полезно для. образования в
нем н р а в с т в е н н о г о чувства. В „Дайре", „Мирамонде", в „Селиме и Дамасине" (знает ли их читатель?), одним словом, во всех романах желтого шкапа
герои и героини, несмотря на многочисленные искушения рока, остаются добродетельными; все злодеи
описываются самыми черными красками; первые наконец торжествуют, последние наконец, как прах,
исчезают. В нежной Леоновой душе неприметным
образом, но буквами неизгладимыми начерталось
следствие: „Итак, любезность и добродетель одно!
Итак, зло безобразно и гнусно! Итак, добродетельный
всегда побеждает, а злодей гибнет!" Сколь же такое
чувство спасительно в жизни, какою твердою опорою
служит оно для доброй нравственности, нет нужды
доказывать. Ах! Леон в совершенных летах часто увидит противное, но сердце его не расстанется с своею
утешительною системою...» Этот отрывок— первый
опыт тонкой читательской рефлексии над прочитанными «романами»: «романы» скудны, рефлексия богата. Но пройдет немногим более полутора десятилетий, и наступит пора, когда читательская рефлексия
Карамзина обратится к сочинениям Калидасы и
В цитатах здесь и далее разрядка наша. — В. Т.

«Столетья не сотрут...»: Русские классики и их читатели Эйдельман Натан Яковлевич

А. Л. ЗОРИН, А. С. НЕМЗЕР ПАРАДОКСЫ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ Н. М. Карамзин "Бедная Лиза"

А. Л. ЗОРИН, А. С. НЕМЗЕР

ПАРАДОКСЫ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ

Н. М. Карамзин "Бедная Лиза"

В 1897 году Владимир Соловьев назвал элегию Жуковского "Сельское кладбище", перевод из английского поэта Т. Грея, "началом истинно человеческой поэзии в России". "Родина русской поэзии" - озаглавил он собственное стихотворение о деревенском кладбище. Не без полемической резкости Соловьев противопоставил государственной лирике XVIII века поэзию "кроткого сердца", "чувствительной души", сострадания к малым мира сего и сладкой меланхолии над безвестной могилой.

Между тем литературная традиция, стоявшая за юным Жуковским, была уже достаточно прочной. Его элегия появилась в 1802 году в журнале "Вестник Европы", издатель которого Николай Михайлович Карамзин ровно за десять лет до того опубликовал повесть, которую можно было бы, в соловьевском смысле этих слов, назвать началом истинно человеческой прозы в России. Легко локализуется, если продолжать пользоваться определениями Соловьева, и "родина русской прозы". Это - берег маленького пруда близ Симонова монастыря в Москве.

Места, где провела и окончила свои дни бедная Лиза, были давно облюбованы Карамзиным. Уверив уже в первой фразе читателей повести в том, что "никто из живущих в Москве не знает так хорошо окрестности города сего", как он, рассказчик признавался, что "всего приятнее" для него "то место, на котором возвышаются мрачные готические башни Си<мо>нова монастыря". За этим литературным свидетельством стояла биографическая реальность. Много позже И. И. Дмитриев рассказывал Н. Д. Иванчину-Писареву, как они с Карамзиным в молодости проводили у стен Симонова целые дни и как он "взбирался <…> на крутой симоновский берег, держась за полу кафтана" своего друга. В июне 1788 года, за четыре года до написания "Бедной Лизы", еще один друг Карамзина, А. А. Петров, воображая в письме московские досуги своего корреспондента, предполагал, что тот "изредка ездит под Симонов монастырь и прочее обычное творит". Готовя после смерти Петрова его письма к печати, Карамзин вставил в эту фразу слова "с котомкой книг". По–видимому, он хотел, чтобы в сознании читателей осталась деталь их совместных с Петровым московских занятий, не нашедшая своего отражения в письме.

Носить с собой на прогулку книги было в те годы принято. В произведениях любимых писателей искали образцов точных эмоциональных реакций на те или иные впечатления жизни, сверяли по ним свой душевный настрой. В очерке "Прогулка", напечатанном в журнале "Детское чтение", одним из издателей которого был тот же Петров, Карамзин рассказывал, как он отправился за город с поэмой Томсона "Времена года" в кармане. И все же для такого "чувствительного" времяпрепровождения "котомка книг" представляет собой явное излишество. Редактируя задним числом письмо друга, Карамзин явно хотел подчеркнуть, что ездил под Симонов не только наслаждаться красотами природы, но и работать.

Очевидно, что летом 1788 года книги могли понадобиться Карамзину прежде всего для его переводческой работы в "Детском чтении". Однако, предполагая публикацию письма, он не мог не осознавать, что упоминание о Симоновом монастыре неизбежно вызовет у читателей ассоциацию с "Бедной Лизой". "Близ Симонова монастыря есть пруд, осененный деревьями и заросший, - писал Карамзин в 1817 году в "Записке о достопамятностях Москвы". - Двадцать пять лет пред сим сочинил я там "Бедную Лизу", сказку весьма незамысловатую, но столь счастливую для молодого автора, что тысячи любопытных ездили и ходили туда искать следов Лизиных".

Творческий импульс писателя образован как бы двумя разнородными источниками, под перекрестным воздействием которых формируется художественный мир "Бедной Лизы".

С одной стороны, литературная ориентация Карамзина явно определялась находившейся за его плечами "котомкой книг", в которой лежала классика сентиментальной прозы XVIII века: "Памела" и "Кларисса" Ричардсона, "Новая Элоиза" Руссо, "Страдания молодого Вертера" Гете. Именно соответствие описанных в повести событий и вызываемых ими переживаний высоким образцам служило критерием ее художественной значимости. Но, с другой стороны, узнаваемость литературной традиции дополнялась узнаваемостью места - читателям Карамзина было лестно выяснить, что драма, подобная тем, о которых повествовали великие, произошла и у нас и пруд, где погибла бедная Лиза, можно увидеть своими глазами, а деревья, под которыми она встречалась с Эрастом, - потрогать или украсить какой?либо приличествующей случаю сентенцией. Перед тем как написать "Бедную Лизу", молодой Карамзин совершил путешествие по Западной Европе, где неукоснительно посещал все памятные литературные места. Он превосходно чувствовал, какой эмоциональный заряд таит в себе эффект соприсутствия, и обогатил русскую публику не просто оригинальной сентиментальной повестью, но и местом для чувствительных паломничеств, не уступающим воспетым Руссо берегам озера Леман или трактиру в Кале, где герой "Сентиментального путешествия" Стерна встретился с монахом Лоренцо.

"Лизин пруд, сие место, очарованное Карамзиновым пером, давно сделалось мне очень коротко знакомым, - писал 18 августа 1799 года молодой художник Иван Иванов из Москвы в Петербург своему другу Александру Остенеку, впоследствии знаменитому писателю и ученому А. X. Востокову, - и ты этого не знаешь - О! Виноват я, сто раз виноват, зачем я не писал по первой почте после того, хотя б в трех словах, которыми бы ты был доволен: я видел пруд, но нет, мне хотелось все увидеть, что достойно любопытства, и вдруг потом ослепить тебя тем. В самый Петров день ходил я туда в первый раз, не забывши взять и твои выписки (шесть за семь лет перепечаток повести не удовлетворили всех желающих, и ее приходилось переписывать от руки. - Л. 3., А. Н.), которыми ты меня ссудил и которые теперь лежат у меня в чемодане в всякой целости. Представь себе, если бы ты читал прежде, одним словом, видеть то, о чем в книжках пишут, не приятно ли заняться ожиданием увидеть, похоже ли это место на то, как мне воображалось? <…> Я нашел хижину, которая по всему должна быть та самая, наконец, нашел и пруд, стоящий среди поля и окруженный деревьями и валом, на котором я, сев, продолжал читать, но О! Остенек, твоя тетрадь чуть не вырвалась у меня из рук и не скатилась в самый пруд к великой чести Карамзина, что копия его во всем сходствует с оригиналом".

Любопытно, что поначалу Иванов выразился насчет обнаруженной им хижины куда осторожней: "…не знаю, точно ли та", но потом он решил не обременять себя и друга сомнениями и, вычеркнув этот оборот, вписал более решительное: "…по всему должна быть та самая". Разумеется, только "та самая" хижина и "тот самый" пруд могли оправдать ни с чем не сравнимый душевный настрой, который испытывал автор письма: "Я точно, идучи, трепетал от радости в ожидании оного, чем ближе я подходил к Симонову монастырю, тем воображение представляло мне места, окружающие меня, страннее мне казалось, что я отделяюсь от обыкновенного мира и переселяюсь в книжный, приятный, фантазический мир, деревья, бугорки, кусты каким?то неизъяснимым образом напоминали мне о Лизе, подобно как музыка действует при чтении какого-либо повествования".

Впрочем, относительно хижины еще можно было допустить, что она не та. Посетивший эти места годом позже провинциальный литератор И. А. Второв тоже "искал хижины, в которой жила <…> бедная Лиза, и видел только некоторые признаки по буграм и ямам". Но относительно пруда сомнений не было никаких, и Второв уверенно пишет, что "видел тот пруд, или лучше озеро, осененное березами, в котором утопилась Лиза". Между тем пруд тоже, скорее всего, был не тот.

В окрестностях Симонова монастыря в то время существовали два пруда. На первом, так называемом Лисином пруде или Медвежьем озерке и был первоначально основан монастырь. Сохранившиеся там строения, и прежде всего храм Рождества Богородицы, назывались в карамзинскую эпоху Старосимоновым. Второй пруд, находившийся ближе к более позднему зданию монастыря за Кожуховской заставой, был, по преданию, выкопан Сергием Радонежским. Еще в 1874 году архимандрит Евстафий в книге о Симоновом монастыре предостерегал против распространенного, но ошибочного смешения этих двух водоемов.

Создается впечатление, что речь в повести идет именно о Лисином пруде. Прежде всего, само его название подсказывает возможность переосмысления. Слову "Лисин" естественно превратиться в "Лизин", и Карамзин как бы давал мотивировку такого рода реэтимологизации. В этом случае имя героини, как и весь художественный мир повести, оказывается продиктовано двумя источниками: европейской литературой (Элиза Стерна, новая Элоиза Руссо, Луиза из "Коварства и любви" Шиллера) и московской топонимикой. Кроме того, по словам Карамзина, пруд, где встречались Лиза и Эраст, "осеняли" "столетние дубы". Эти дубы еще можно разглядеть на картине, изображающей Лисин (Лизин) пруд в "Газете Гатцука" (1880, сент. № 36. С. 600). Между тем многочисленные паломники по карамзинским местам Москвы двинулись к Сергиевскому пруду и единодушно свидетельствуют, что оставляли свои надписи на березах, которыми он был обсажен и которые опять?таки хорошо видны на гравюре Н. И. Соколова, приложенной к изданию "Бедной Лизы" 1796 года. Наконец, стоит заметить, что Сергиевский пруд находился за заставой, у дороги, был открыт обзору и едва ли мог служить удобным местом для любовных свиданий. Впрочем, не исключено, что Карамзин и сам смешивал историю обоих водоемов, поскольку писал, что местом встреч Лизы и Эраста служил "глубокий, чистый пруд, еще в древние времена ископанный". (Лисин пруд был, как пишет архимандрит Евстафий, "живым урочищем", т. е. имел естественное происхождение.)

Таким образом, если наше предположение верно, отечественная публика много лет ходила поклоняться праху бедной Лизы не туда. И в свете истории раннего восприятия повести это любопытное обстоятельство приобретает почти символическое звучание. Но чтобы по–настоящему понять и проблематику "Бедной Лизы", и логику ее первых интерпретаторов, необходимо внимательно вглядеться и в саму повесть, и в эпоху, ее породившую.

Одним из самых выдающихся событий духовной жизни Европы второй половины XVIII века стало открытие в человеке чувствительности - способности наслаждаться созерцанием собственных эмоций. Выяснилось, что, сострадая ближнему, разделяя его горести, наконец, помогая ему, можно получить самые изысканные радости. Эта идея сулила целую революцию в этике. Из нее вытекало, что для душевно богатого человека совершать добродетельные поступки значит следовать не внешнему долгу, но собственной природе, что развитая чувствительность сама по себе способна отличить добро от зла, и потому в нормативной морали попросту нет необходимости.

Казалось, что стоит пробудить в душах чувствительность, и из человеческих да и социальных отношений исчезнет всякая несправедливость, ибо только тот, в ком этот божественный дар еще дремлет или уже задавлен обстоятельствами, может не понимать, в чем состоит его истинное счастье, и совершать дурные поступки. Соответственно, произведение искусства ценилось по тому, насколько оно могло растрогать, растопить, умилить сердце.

В начале 90–х годов, когда Карамзин создавал свою повесть, сентиментальные представления о человеке на Западе уже исчерпывали себя. Но в России они еще находились в самом зените, и писатель, великолепно ориентировавшийся в европейской культурной ситуации и в то же время работавший для русской публики, тонко чувствовал остроту и неоднозначность проблемы.

Понять карамзинский взгляд на чувствительность проще, если мы сравним "Бедную Лизу" с другими произведениями, в которых возникают положения, до известной степени аналогичные.

В романе П. Ю. Львова "Российская Памела", написанном в 1789 году, за три года до "Бедной Лизы", дворянин Виктор, женившись на дочери крестьянина-однодворца Марии, на время под воздействием злых и бессердечных друзей забывает о ней. Когда же в герое вновь пробуждается совесть, писатель комментирует это преображение следующим образом: "Он сделался кротким, рассудительным, благонравным, и чувствительность его паки взошла на высшую ступень". Идея книги сводится к тому, чтобы показать, что, по словам автора, "чувствительность полезна для человека".

Повесть того же Львова "Софья" была опубликована на два года позже "Бедной Лизы", но датирована в журнале "Приятное и полезное препровождение времени" тем же 1789 годом. Соблазненная героиня этой повести кончает, подобно Лизе, свою жизнь в пруду. Но, в отличие от Лизы, Софья становится жертвой сластолюбивого негодяя, князя Ветролета, которого она предпочитает благородному и чувствительному Менандру, и судьба, постигшая ее, преподносится автором как жестокое, но, в известном смысле, справедливое возмездие. Да и сам Ветролет, женившийся, как и Эраст, на богатой невесте, оказывается наказан отнюдь не муками раскаяния, но неверностью жены и тяжелыми болезнями, последствиями порочного образа жизни. Таким образом, виновата в дурных поступках, ошибках и несчастьях героев всегда оказывается не чувствительность, но ее утрата.

В 1809 году Жуковский не допустил и мысли, что чувствительность могла привести героиню его повести "Марьина роща" к измене жениху: "Никогда сердце ее не могло бы поколебаться. Но, увы, ослепленный рассудок ослепил и нежное сердце Марии".

Совершенно иначе обстоит дело в "Бедной Лизе". Уже очень давно замечено, что Эраст совсем не коварный соблазнитель. Он, по существу, становится жертвой своих чувств. Именно встреча с Лизой пробуждает в нем дремавшую прежде чувствительность. "Он вел рассеянную жизнь, думал только о своем удовольствии, искал его в светских забавах, но часто не находил, скучал и жаловался на судьбу свою. Красота Лизы при первой встрече сделала впечатление в его сердце… Ему казалось, что он нашел в Лизе то, чего сердце его давно искало. "Натура призывает меня в свои объятия к чистым своим радостям", - думал он".

Отметим, что подобное воздействие женской красоты на мужскую душу - постоянный мотив сентиментальной литературы. Уже цитированный нами Львов, восхищаясь своей "российской Памелой", восклицал: "Когда же все сии внутренние сокровища соединились с наружной красотой, то не есть ли она совершенный гений, открывающий чувствительность нежных сердец человеческих". Однако у Карамзина именно это долгожданное возрождение чувствительности в "добром от природы, но слабом и ветреном сердце" Эраста и приводит к роковым последствиям.

Было бы неверно заключить, что автор хочет противопоставить ложную чувствительность Эраста Лизиной истинной и естественной. Его героиня тоже оказывается отчасти виновна в трагической развязке. После первой встречи с Эрастом она, несмотря на предостережения матери, ищет нового свидания с ним, ее пылкость и горячность во многом предопределяют исход их отношений. Но еще много существенней другое обстоятельство.

После объяснения с Эрастом, слушая слова матери: "Может быть, мы забыли бы душу свою, если бы из глаз наших никогда слезы не капали", Лиза думала: "Ах! Я скорее забуду душу свою, нежели милого моего друга". И она действительно "забывает душу свою" - кончает с собой.

Обратим внимание на одну деталь. Эраст, и это самый дурной его поступок, пытается откупиться от Лизы и дает ей сто рублей. Но, по существу, то же делает Лиза по отношению к своей матери, посылая ей вместе с вестью о своей гибели деньги Эраста. Естественно, эти десять империалов так же не нужны матери Лизы, как и самой героине: "Лизина мать услышала о страшной смерти дочери своей, и кровь ее от ужаса охладела - глаза навек закрылись".

И все же Карамзин не осуждает чувствительность, хотя и сознает, к каким катастрофическим последствиям она может привести. Его позиция начисто лишена прямолинейного морализаторства. Она, прежде всего, - много сложней.

Важнейшая особенность поэтики "Бедной Лизы" заключается в том, что повествование в ней ведется от лица рассказчика, душевно вовлеченного в отношения героев. События поданы здесь не объективированно, но через эмоциональную реакцию повествователя. Это подчеркнуто, как отметил Ю. М. Лотман, уже заглавием повести: "Оно построено на соединении собственного имени героини с эпитетом, характеризующим отношение к ней повествователя. Таким образом, в заглавие оказывается введен не только мир объекта повествования, но и мир повествователя, между которыми установлено отношение сочувствия". Для рассказчика речь идет не о стороннем событии, требующем нравоучительных выводов, но о судьбах людей, один из которых был ему знаком, а могила другой становится излюбленным местом его прогулок и сентиментальных медитаций.

Сам повествователь, безусловно, принадлежит к числу людей чувствительных, и потому он, не колеблясь, оправдывает Лизу и сострадает Эрасту. "Таким образом скончала жизнь свою прекрасная душою и телом", - пишет он о Лизе и даже берет на себя смелость решать вопрос о спасении душ героев. "Когда мы там, в новой жизни, увидимся, я узнаю тебя, нежная Лиза". "Теперь, может быть, они (Лиза и Эраст. - Л. 3., Л. Н.) уже примирились". Такие суждения выглядят весьма неортодоксально. Напомним, что по церковным канонам самоубийство считалось тягчайшим грехом.

Повествователь постоянно стремится переложить ответственность с героев на провидение. "В сей час надлежало погибнуть непорочности", - говорит он о "падении" Лизы, а отказываясь судить Эраста, горестно вздыхает: "Я забываю человека в Эрасте - готов проклинать его - но язык мой не движется - смотрю на небо, и слеза катится по лицу моему. Ах! Для чего пишу не роман, а печальную быль".

Если в несчастиях, постигших Лизу и Эраста, провидение виновато больше, чем они сами, то осуждать их бессмысленно. О них можно только сожалеть. Судьбы героев оказываются важны не наставлениями, которые можно извлечь, но тем, что они приносят рассказчику и читателям утонченную радость сострадания: "Ах! Я люблю те предметы, которые трогают мое сердце и заставляют меня проливать слезы нежной скорби".

Прелесть Лизы состоит в ее чувствительности. То же качество, приводящее Эраста к искреннему раскаянию, помогает примириться и с ним. И в то же время именно чувствительность приводит героев к заблуждениям и гибели. В повести оказываются заложены противоречащие друг другу идейные тенденции. Ее фабульная основа - события, о которых идет речь, - подводит к мысли о том. что главная ценность сентиментального мировосприятия несовместима с добродетелью и гибельна для человека. Однако сюжетная обработка фабулы, организация и стилистика повествования, само мышление рассказчика подсказывает совершенно другое истолкование. Такое построение выражает определенную позицию автора.

Прежде всего, существенно, что сами события как таковые ничего о себе не говорят. Для того чтобы правильно оценить происходящее, знать их недостаточно. Истина, в данном случае речь идет о моральной истине, оказывается зависима от субъекта познания и оценки. Искания целого столетия в области гносеологии не обошли Карамзина.

В литературе о "Бедной Лизе" нередко можно столкнуться с указанием на условность характера героини и большую психологическую разработанность - героя. Думается все же, что главным художественным достижением Карамзина стала фигура повествователя. Писателю удалось изнутри высветить и привлекательность и ограниченность чувствительного мышления. Нравственные проблемы, затронутые в повести, - ответственность человека, невольно, по заблуждению погубившего чужую жизнь, искупление вины раскаянием, оценка готовности в порыве чувства "забыть душу свою" - оказались слишком сложны. Сложны, пожалуй, не только для повествователя, но и для самого автора на том периоде его духовной эволюции. Карамзин тактично уходит от разрешения поставленных им вопросов, лишь намекая - резким столкновением между сутью рассказываемого и манерой рассказа - на возможность иных подходов.

Русская читающая публика сняла лишь верхний слой содержания повести. "Бедная Лиза" трогала, воздействовала на чувствительность, и этого было достаточно. "Я посетил прах твой, нежная Лиза", - писал в очерке "К праху бедной Лизы" известный в свое время литератор и фанатический карамзинист П. И. Шаликов. "Кому, имеющему чувствительное сердце, - делал он примечание к этим словам, - неизвестна бедная Лиза". Существенно, что "Бедная Лиза" воспринимается как рассказ о подлинных событиях. В уже цитированном письме Иванова сообщается, что находятся люди, которые ругают Карамзина, говоря, "что он наврал, что Лиза утонула, никогда не существовавшая на свете". Для хулителей писателя, как и для его поклонников, художественные достоинства повести были впрямую связаны с истинностью описанного в ней.

Такой, не различавший быль и вымысел, подход вел к перестановке многих акцентов. Прежде всего, стиралась тонкая грань между автором и рассказчиком, соответственно суждения и оценки последнего воспринимались как единственно возможные. Шаликов, например, пошел даже дальше карамзинского рассказчика, утверждая, что героиня повести пребывает на небесах "в венце невинности, в славе непорочных". Не лишенные известной двусмысленности, эпитеты эти свидетельствуют о том, что в его восприятии проблематика карамзинской повести, по существу, выветрилась. Все дело сводится к прославлению: прежде всего чувствительности, затем Лизы, чья судьба вызывает такие эмоции, а главное, писателя, сделавшего эту судьбу достоянием публики:

"Может быть, прежде, когда бедная Лиза неизвестна была свету, на сию самую картину, на сии самые предметы смотрел бы я равнодушно и не ощущал бы того, что теперь ощущаю. Одно нежное, чувствительное сердце делает тысячу других таковыми, тысячу, которым нужно было только возбуждение, а без того остались бы они в вечном мраке. Сколько теперь, как и я, приходят сюда питать чувствительность свою и пролить слезу сострадания на прахе, который бы истлевал никем не знаем. Какая услуга нежности!" Неудивительно, что Лизина история оказывается для Шаликова не трагичной, но приятной: "Мне казалось, что каждый листик, каждая травка, каждый цветочек дышали чувствительностью и знали о судьбе бедной Лизы. <…> Никогда меланхолия не была для меня приятнее. <…> Я первый раз в жизни моей наслаждался таким удовольствием". Завершает Шаликов свой очерк стихотворением, начертанным им на березе близ пруда:

"Прекрасная душой и телом в сих струях

Скончала жизнь свою в цветущих юных днях!

Но - Лиза! Кто бы знал, что бедственной судьбою

Ты здесь погребена…

Кто б горестной слезою

Кропил твой прах…

Увы, он так бы истлевал,

Что в мире бы никто, никто о нем не знал!

Се… нежный К<арамзи>н, чувствительный, любезный

Об участи твоей нам возвестил плачевной!"

Реакция Шаликова была в высшей степени типичной, и именно ее широко растиражировала сентиментальная литература. В десятках повестей подражателей Карамзина был подхвачен и распространен открытый им прием - ведение повествования от лица рассказчика, не принимавшего участия в описываемом происшествии, но узнавшего о нем от кого?либо из героев или очевидцев. Но прием этот практически никогда не несет той функциональной нагрузки, которая возложена на него в "Бедной Лизе", - между позицией рассказчика и очевидным смыслом излагаемых событий нет никакого несовпадения. Подобная композиция обретает совсем иное значение. Для повествователя какое?либо деятельное участие в описываемом происшествии уже исключено. Он может лишь посочувствовать героям, а его реакция становится образцом для читателя, показывает, какое впечатление должна произвести изложенная история на чувствительное сердце.

"Я поспешил видеть памятник чувствительности. Увидев его, почтил горячей слезою и сердечным вздохом прах Лизы, срисовал картину, списал все надписи и в то же время, написав следующие стихи, оставил их на могиле:

К праху несчастной Лизы…

Любовник нежности у гроба собирает

И взор чувствительных любовью привлекает,

И я свою слезу на прах твой уронил

И вздохом истинным несчастную почтил".

На этот раз речь идет не о героине Карамзина. Так кончается повесть князя Долгорукова "Несчастная Лиза", само заглавие которой указывает на образец, вдохновлявший ее автора. Сладостные переживания карамзинского рассказчика у Лизиной могилы приобрели здесь характер какого?то почти гротескного самолюбования. Своего рода воплощением такого восприятия стало отдельное издание повести, предпринятое в 1796 году в Москве "Иждивением Любителя литературы". "Издавая памятник чувствительности и нежного вкуса московских читателей и читательниц, - писал Любитель литературы, предваряя издание, - надеюсь принести им больше удовольствия, нежели самому автору "Бедной Лизы". Внимание ко всему, привлекающему особливое внимание, любовь к изящному в сердцах, в картинах, в книгах… во всем - были единственным побуждением к сему изданию". К книге была приложена картина, нарисованная и гравированная Н. И. Соколовым и представлявшая, по словам "Московских ведомостей", "трогательные и прекрасные места из приключений бедной Лизы", а по примечанию в одном из переизданий - "изображение оной чувствительности". "Изображение чувствительности" заключалось в виде монастыря, пруда, густо обсаженного березами, и гуляющих, оставляющих на березах свои надписи. Здесь же на фронтисписе приведен и текст, поясняющий картинку: "В нескольких саженях от стен Си<мо>нова монастыря по кожуховской дороге есть старинный пруд, окруженный деревами. Пылкое воображение читателей видит утопающую в нем бедную Лизу, и на каждом почти из оных дерев любопытные посетители на разных языках изобразили чувство своего сострадания к несчастной красавице и уважения к сочинителю ее повести. Например: на одном дереве вырезано:

В струях сих бедная скончала Лиза дни;

Коль ты чувствителен, прохожий, воздохни.

На другом нежная, может быть, рука начертала:

Любезному Карамзину

В изгибах сердца - сокровенных

Я соплету тебе венец.

Нежнейши чувствия души тобой плененных (много нельзя разобрать, стерлось)".

Кроме того, повесть была снабжена эпиграфом: "Non la connobe il mondo mentre l’ebbe", также взятым "с одного дерева из окружающих". Эту строчку ‘из 338–го сонета Петрарки на смерть Лауры вместе со следующей ("Я знал ее, и теперь мне осталось только ее оплакивать") "начертил ножом на березе" еще один литератор–карамзинист - Василий Львович Пушкин. Летом 1818 года он писал Вяземскому, что, гуляя близ Симонова, обнаружил на дереве еще сохранившийся след своих давних восторгов. Издатель не случайно избрал эпиграфом именно эту надпись, ибо в подобном контексте она передает как бы суть характерных для эпохи представлений о назначении литературы: писатель спасает от безвестности высокие образцы чувствительности. Перед нами своего рода сентиментальная переогласовка традиционных представлений о бардах, передающих потомкам дела героев. С характерной для иронической интонации отчетливостью проявились эти представления в рецензии, появившейся в 1811 году в журнале "Вестник Европы", на одну из постановок широко известной театральной переделки "Бедной Лизы" - пьесы В. М. Федорова "Лиза, или Следствие гордости и обольщения": "Одни только профаны не ходят посещать Лизиной могилы и не гуляют под Лизиным прудом, осененным кудрявыми березами и стихотворными надписями. Старые жители прежней под монастырской слободы не могут надивиться, отчего бывает такое сходбище подле их пруда. Они не читали "Бедной Лизы"! Они даже ничего не слышали о ее плачевной смерти и не знают, была ли на свете Лиза! Если б не сам Ераст рассказал сочинителю повести о бедной Лизе ее историю, то пришлось бы теперь усомниться в справедливости этой были и почесть ее за вымысел. Если б не были описаны грехопадение и смерть, отчаянная и геройская смерть бедной Лизы, то чувствительные души не роняли бы слез в ее озеро. <…> Многим ли известно, что недалеко от Лизина пруда - там, где прежде был Симонов монастырь и где осталась древняя каменная церковь, ныне приходская, покоится прах, как сказывают, одного из тех славных монахов, которые сопровождали Димитрия Донского на Куликово поле? Едва ли многие о том знают. И неудивительно! caret quia vate sacro, ибо дела его не преданы потомству. Лиза в этом счастливее Димитриева сподвижника. Лизу оплакивают, из Лизиной истории делают драму, Лизу превращают из бедной крестьянки в дочь дворянина, во внучку знатного барина, утонувшей Лизе возвращают жизнь, Лизу выдают замуж за любезного Ераста, и тень Лизы не завидует теперь знаменитости Ахилла, Агамемнона, Улисса и прочих героев "Илиады" и "Одиссеи", героев, сперва воспетых Гомером, а потом прославленных трагиками на греческой сцене".

Как бы подтверждая свои мысли, рецензент демонстрирует и собственную малую осведомленность в реликвиях Симонова монастыря, где находились могилы двух героев Куликовской битвы - Пересвета и Осляби. Однако литературный мемориал, созданный пером Карамзина, решительно перевесил в сознании читателей того времени исторические и религиозные памятники Симонова. Обратим внимание на одно немаловажное обстоятельство. Когда молодой Карамзин писал у симоновских стен свою повесть, монастырь не функционировал. Закрытый во время московской чумы 1771 года, он был в 1788 году официально передан кригскомиссариату для учреждения постоянного военного госпиталя. Но работы по переоборудованию монастырских зданий так и не начались, и Карамзин, уловив модное тогда в европейской литературе увлечение развалинами и руинами, воспользовался царившей в монастыре атмосферой запустения для создания необходимого эмоционального колорита. Описание заброшенных храмов и келий должно было предварить рассказ о разрушенной хижине Лизы и ее матери и их разрушенных судьбах. Однако в 1795 году монастырь вновь начал служить в своем прежнем качестве, и почитатели Карамзина должны были приходить оплакивать Лизу к стенам действующего церковного учреждения. К тому же пруд, который, видимо, против намерения автора повести стал местом паломничества, сам по себе был святым местом. Выкопанный, по преданию, Сергием Радонежским, он почитался обладающим чудотворной целительной силой. Как свидетельствовало в 1837 году "Живописное обозрение", "старики еще помнят, как приезжали и приходили сюда больные, которые, несмотря на погоду и время года, купались в пруду и надеялись исцеления". Таким образом, литературная и религиозная репутации пруда находились между собой в определенном противоречии, и надо сказать, что в этом странном соперничестве с православным святым перевес был явно на стороне Карамзина.

Любопытное свидетельство сохранилось в письме Мерзлякова к Андрею Тургеневу, опубликованном Ю. М. Лотманом. Мерзляков, посетивший во время гуляния 1 августа 1799 года Лизин пруд, случайно подслушал разговор мужика и мастерового, который и привел в своем письме:

"Мастеровой (лет в 20, в синем зипуне, одеваясь): В этом озере купаются от лихоманки. Сказывают, что вода эта помогает.

Мужик (лет в 40): Ой ли! брат, да мне привести мою жену, которая хворает уже полгода.

Мастеровой: Не знаю, женам?то поможет ли? Бабы?то все здесь тонут.

Мужик: Как?

Мастеровой: Лет за 18–ть здесь утонула прекрасная Лиза. От того?то все и тонут".

Мы опускаем дальнейший пересказ "мастеровым" содержания повести, на основании которого Ю. М. Лотман выявил механизмы перевода карамзинского текста на культурный язык простонародного сознания. Отметим лишь, что представления о целебной силе Сергиева пруда ("купаются от лихоманки") у него серьезно потеснены соответствующим образом осмысленными впечатлениями повести ("бабы?то все здесь тонут"). Кроме того, заслуживает внимания, что книжку Карамзина, в данном случае его сборник "Мои безделки", куда входила "Бедная Лиза", мастеровой, золотивший иконостас в монастыре, получил от монаха.

Еще показательней скандальный эпизод, свидетелем которого стал уже известный нам художник Иванов, увидевший на Лизином пруду, как "три или четыре купца", "перепившись пияны, раздели донага своих нимф и толкали в озеро поневоле купаться. Мы застали, как девушки оттуда выскакивали, - рассказывал Иванов, - и, стыдясь нас, обертывались в солопы свои. Одна из них, ходя вокруг озера, говорила, что она бедная Лиза. Примечания достойно, друг мой, что здесь в Москве всякий знает бедную Лизу от мала до велика и от почтенного старика до невеждествующей б… Громкие песни развеселившихся купцов привлекли несколько баб из слободы, где жила Лиза, и несколько служек из Симонова монастыря. Они, видимо, смотрели завистливыми глазами на их веселие и нашли способ перервать оное. Тотчас, подошедши к ним, стали им представлять, что не годится бесчинствовать в таком почтенном месте и что симоновский архимандрит может скоро их унять. Как вы смеете, говорили они, поганить в этом озере воду, когда здесь на берегу похоронена девушка!".

Надо сказать, что реакция служек Симонова монастыря на безобразие под стенами обители выглядит весьма нетривиальной. Святыней, осквернение которой они требуют прекратить, оказывается не чудотворный ПРУД, связанный с именем легендарного основателя их монастыря, но могила грешницы и самоубийцы. Интересную историко–культурную перспективу приоткрывает еще один персонаж из письма Иванова - пьяная "нимфа", называющая себя бедной Лизой.

Дело в том, что при всех наслоившихся на сюжет эмоционально–психологических обертонах карамзинская повесть оставалась все?таки повестью о "падении" и потому, в первую очередь именно благодаря этим самым обертонам, могла восприниматься как своего рода оправдание "падших", которые становятся жертвами совращения, социального неравенства и дисгармонии бытия. Длинный ряд возникающих в русской прозе XIX века жертвенных проституток, прямо или косвенно соотносящихся с чистейшей героиней Карамзина, - один из характерных парадоксов отечественной словесности. Уже в XX столетии Владислав Ходасевич в своих воспоминаниях об Андрее Белом писал, как, разговорившись с одной из представительниц древнейшей профессии и спросив об ее имени, они услышали в ответ: "Меня все зовут бедная Нина". Проекция на карамзинскую повесть в этом ответе едва ли была сознательной, но оттого она не становится менее очевидной.

Культурная энергия мифа о бедной Лизе оказалась столь значительной во многом как раз потому, что грех и святость оказались связаны в нем невидимыми и неразрывными нитями. Миф этот сумел с такой легкостью вытеснить и заместить церковное предание, ибо с самого начала обрел, по сути дела, квазирелигиозный характер. Поэтому массовые поездки под Симонов неминуемо должны были восприниматься как культовое поклонение.

С особой ясностью это просматривается, разумеется, в иронических отзывах. Так, Н. И. Греч вспоминал, что литератор–арзамасец и государственный деятель Д. Н. Блудов "веровал в бедную Лизу, как в Варвару–великомученицу", а пародийные "Заповеди карамзиниста" предписывают "шесть дней гулять и обходить без плана и без цели все окрестности московские, а день седьмый" направляться к Симонову монастырю. Впрочем, если мы вспомним шаликовский очерк и его слова о "венце невинности и славе непорочных", то увидим, что в этих насмешках почти нет преувеличения.

Бедная Лиза была, по сути дела, канонизирована сентиментальной культурой.

Очевидно, что этот процесс не мог не вызывать негативной реакции. Тот же Иванов свидетельствует, что на березах близ Симонова были и надписи, враждебные Карамзину. Особую славу приобрело двустишие: "Погибла в сих струях Эрастова невеста. Топитесь, девушки, в пруду довольно места". Его вписал неизвестный читатель начала XIX века на свой экземпляр повести, хранящийся ныне в Музее книги Государственной библиотеки имени В. И. Ленина, о нем рассказывал Александр Иванович Тургенев И. А. Второву, его еще в 1861 году приводил на страницах своей "Летописи русского театра" Пимен Арапов. Двустишие это не просто грубая выходка, поскольку в нем довольно точно воспроизведена основная установка сентиментальной литературы на создание универсальных образцов чувствительного поведения, установка, собственно, и позволявшая ей брать на себя функции своего рода светской религии. Только анонимный автор эпиграммы допускал смысловой сдвиг, предлагая читателям повести следовать примеру не повествователя, проливающего над прахом "слезы нежной скорби", а примеру самой героини.

Как мы знаем из истории восприятия "Страданий молодого Вертера", подобные случаи были отнюдь не малочисленны.

"Бедная Лиза", невзирая на неоднозначность ее философско–этических концепций, была полностью ассимилирована чувствительным мышлением. И естественно, кризис этого мышления не мог не отразиться на репутации повести. По мере того как сентиментальная проза утрачивала популярность и обаяние новизны, "Бедная Лиза" переставала восприниматься как рассказ о подлинных событиях и тем более предмет для поклонения, а становилась в сознании большинства читателей довольно примитивной выдумкой и отражением вкусов и понятий давным–давно уже миновавшей эпохи.

Понятно, что критический пафос нарастал с годами.

В 1812 году поэт Константин Парпура писал в памфлете "Двенадцать потерянных рублей": "Как Вздошкин буду я по всей Москве бродить Вить мыслию одной - а мысль сия с похмелья Могилу Лизину, увы! могла найтить… Читатель, разумей, не в прозе, а в стихах Я Лизу бедную не утоплю в волнах. К чему ее топить, - я сам о ней жалею И приступить к жестокости такой не смею. <…> К чему с любезностью в Москве–реке топиться, Почтеннее стократ на суше удавиться".

В отличие от неизвестного эпиграмматиста, К. Парпура груб и не слишком остроумен. Как оказывается, он даже не помнит, где именно окончила свои дни бедная Лиза. Однако характер его отношения к повести Карамзина достаточно ясен - с его точки зрения она представляет собой вздор, не заслуживающий внимания.

В 1818 году журнал "Украинский вестник" без ведома автора опубликовал написанную Карамзиным для императрицы "Записку о достопамятностях московских", содержавшую уже приведенное нами воспоминание о работе над "Бедной Лизой" и ее успехе. В "Вестнике Европы" о "Записке" с исключительной резкостью написал издатель журнала М. Т. Каченовский. Притворившись, что не верит авторству Карамзина, он с тем большим гневом обрушился на неведомого литератора, явно сфабриковавшего нелепую рукопись: "Говоря о монастырях, сочинитель подделывается слишком уж грубо и неловко, рассказывает, что он проводил под Симоновым приятные вечера и смотрел на заходящее солнце с высокого берега Москвы–реки, этого мало, упоминает о бедной Лизе, о том, что он в молодости (joci juvenilis) сочинил ее, о том, что тысячи любопытных ездили и ходили искать следов Лизиных! И такие странные о себе самом отзывы, такое неуместное пустословие неизвестный сочинитель "Записки" дерзнул относить к первому нашему литератору и историографу. <…> Ни один автор, разумеется скромный, не припишет своих прогулок или своих сказочек к достопамятностям московским". Через два года Карамзин открыто признал авторство, включив "Записку" в собрание своих сочинений. Однако пассаж о "Бедной Лизе" он снял. Вероятно, это замечание, едва ли не единственное из множества высказанных Каченовским, показалось ему в какой?то мере убедительным.

Любопытно проследить, как меняется характер упоминаний о Карамзине при описании Симонова монастыря в путеводителях по Москве и специальных книгах и статьях. Для служащего в кремлевской экспедиции Василия Колосова, издавшего в 1806 году свои "Прогулки в окрестностях Симонова монастыря" (М.), нет еще никакого противоречия между чувствительным паломничеством к могиле бедной Лизы и поклонением религиозным и историческим святыням обители. "Чье сердце, напитанное чувствительностью, - пишет он, - не ощущало приятных биений при прогулке в майские вечера благорастворенные по усеянным ароматическими цветами лугам, окружающим знаменитые древностию стены и башни его. Рука родственника и ученика уважаемого от владык земных Учителя положила первый камень к основанию сей обители" (с. 8). В. Колосов делает к этому месту подробное примечание о племяннике Сергия Радонежского Федоре, основавшем монастырь, и о Пересвете и Ослябе и спокойно переходит к повествованию о "памятных следствиях страстей и обольщения": "Обезображенная тень прекрасной в непорочности Лизы представилась при свете лунном моим взорам; бедный, дрожащий Эраст стоял перед ней на коленях и тщетно силился умолить себе прощение. Бедная жертва заблуждения, обманутая им Лиза готова была простить его, но Правосудие небесное испускало свой меч на голову преступника" (с. 12).

Такая морализирующая трактовка карамзинской повести позволяла временно примирить между собой оба ассоциативных ряда, порождаемых этими местами. Однако подобный компромисс не мог быть ни длительным, ни устойчивым. Автор четырехтомника "Москва, или Исторический путеводитель по знаменитой столице государства Российского", выходившего в 1827-1831 годах, еще считает нужным рассказать о Лизином пруде, хотя делает это не без снисходительной иронии: "В пылкой юности почтенный автор фантазировал и произвел счастливую баснь, которую всегда с удовольствием можно читать и перечитывать (чего немногие творения заслуживают). Полюбопытствуйте рассмотреть имеющиеся здесь деревья и подивитесь: нет ни одного, на котором не было бы написано каких?нибудь стишков, или таинственных букв, или прозы, выражающей чувства. Можно, кажется, поручиться, что это писали влюбленные и, может быть, столь же несчастные, как Лиза". В том же ключе писали на эту тему в 1837 году в журнале "Живописное обозрение". Однако, когда за описание Симонова монастыря взялся боготворивший Карамзина и не способный ни на какую иронию по отношению к его произведениям Н. Д. Иванчин–Писарев, ему пришлось оправдывать своего кумира в написании "Бедной Лизы".

"Найдутся люди, - предсказывал Н. Д. Иванчин-Писарев, - которые скажут: Карамзин, посещавший Симонов, достойно ли изобразил в своей повести быт, столь назидательный для мирян, который отвергает все тленное, <…> все превратное для уединенной беседы с Богом <…>. Но эти люди забудут, что Карамзин был тогда еще мечтателем, каковыми все бывают в молодости, что философия XVIII века царствовала тогда над всеми умами и что довольно обратиться на одну нравственность и устрашить молодежь картинами того, что в суетном свете привыкли называть ее проказами".

Иванчин–Писарев явно преувеличил дидактическую направленность "Бедной Лизы", но даже при таком истолковании несоответствие ее содержания духовной атмосфере, которую должен излучать монастырь, было слишком очевидно. Конкретность топографических описаний и универсализм сюжетных схем сентиментальной литературы - два элемента, которые с таким искусством синтезировал Карамзин в своей повести, - начинали расходиться и противоречить друг другу. В дальнейшем авторы, пишущие о Симоновом, находят из этого противоречия не лишенный остроумия выход: они упоминают о Карамзине как об историографе, сообщают, что окрестности монастыря были излюбленным местом его прогулок, цитируют знаменитое описание Москвы с симоновского холма и как бы забывают о произведении, которое открывалось этим пейзажем.

Таким образом культурная история монастыря обогащается именем издателя "Истории государства Российского" и одновременно высокая серьезность предмета не омрачается рассказом о соблазнении и самоубийстве.

В 1848 году вышел в свет третий том книги знаменитого романиста М. Н. Загоскина "Москва и москвичи", включающий главу "Прогулка в Симонов монастырь". Поведав о необычайной популярности Симонова у московских жителей и приезжих, Загоскин назвал в числе его притягательных сторон "благолепное пение монастырских иноков" и "колоссальную панораму одного из самых живописных городов в мире". Карамзинские места уже явно утратили для публики свое обаяние.

Впрочем, в самом очерке М. Н. Загоскина дело обстоит несколько иначе. Среди отправляющихся к Симонову у него находятся Николай Степанович Соликамский, подлинный знаток и ценитель московских древностей, и княгиня Софья Николаевна Зорина, старомодная, глуповатая, прекраснодушная, но очень добрая женщина. "Княгиня Зорина, - пишет Загоскин, - была некогда самой усердной поклонницей одного русского молодого поэта. Этот сочинитель гладеньких стишков, чувствительных повестей и небольших журнальных статеек сделался впоследствии одним из тех великих писателей, которые составляют эпохи в словесности каждого народа; но княгиня не хотела и знать об этом; для нее он остался по–прежнему очаровательным поэтом, певцом любви и всех ее страданий, милым рассказчиком и любимым сыном российских Аонид. Ей и в голову не приходило прочесть его "Историю государства Российского", но зато она знала наизусть "Наталью, боярскую дочь" и "Остров Борнгольм"".

Естественно, Соликамский ведет собравшуюся компанию к могилам Пересвета и Осляби, а княгиня - на Лизин пруд. По дороге она вспоминает стихи, которые некогда написал в честь бедной Лизы "карандашом на березе" московский поэт князь Платочкин (явно имеется в виду Шаликов), и просит своих спутников прочитать сохранившиеся надписи. Увы, все они оказываются ругательными.

Из книги Эссе, статьи, рецензии автора

Из книги Бремя личности [Сборник статей] автора Балабуха Андрей Дмитриевич

Парадоксы Артура Кларка (Предисловие к книге А. Кларка «Одиссея длиною в жизнь») «Мне всегда хотелось узнать, что будет, если неотразимая сила натолкнется на несокрушимую преграду», - признавался один из героев романа Артура Кларка «Фонтаны Рая». Примерно таким же

Из книги Том 5. Публицистика. Письма автора Северянин Игорь

Блестки (Афоризмы, софизмы, парадоксы) 1Все можно оправдать, все простить. Нельзя оправдать лишь того, лишь того нельзя простить, кто не понимает, что все можно оправдать и все простить.2Я люблю ее от того, что ее трудно любить: она не дается любить.3Мое сердце подобно новому

Из книги Погаснет жизнь, но я останусь: Собрание сочинений автора Глинка Глеб Александрович

Из книги Умберто Эко: парадоксы интерпретации автора Усманова Альмира Рифовна

Из книги История русской литературы XVIII века автора Лебедева О. Б.

Поэтика и эстетика сентиментализма в повести «Бедная Лиза» Подлинная литературная слава пришла к Карамзину после публикации повести «Бедная Лиза» (Московский журнал. 1792 г.). Показателем принципиального новаторства Карамзина и того литературного потрясения, каким

Из книги История и повествование автора Зорин Андрей Леонидович

Практическое занятие № 6. Эстетика и поэтика сентиментализма в повести Н. М. Карамзина «Бедная Лиза» Литература: 1) Карамзин Н. М. Бедная Лиза // Карамзин Н. М. Сочинения: В 2 т. Л., 1984. Т. 1.2) Канунова Ф. З. Из истории русской повести. Томск, 1967. С. 44-60.3) Павлович С. Е. Пути развития

Из книги Ничего себе Россия! [сборник] автора Москвина Татьяна Владимировна

Из книги О Лермонтове [Работы разных лет] автора Вацуро Вадим Эразмович

Бедная принцесса На экраны вышел фильм «Любовь-морковь» режиссера Александра Стриженова, с Кристиной Орбакайте и Гошей Куценко в главных ролях. Честно скажу: шла, как на каторгу, и только из-за Орбакайте, потому что давно убеждена в ее исключительном актерском таланте.

Из книги Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов автора Липовецкий Марк Наумович

Из книги И время и место [Историко-филологический сборник к шестидесятилетию Александра Львовича Осповата] автора Коллектив авторов

Андрей Зорин СЛУШАЯ ПРИГОВА… (Записанное за четверть века) В первый раз я увидел и услышал Пригова зимой восемьдесят первого года. Стыдно признаться, что до до того дня я ничего о нем не знал, но буквально с первой секунды чтения почувствовал, что наконец столкнулся с

Из книги Уфимская литературная критика. Выпуск 4 автора Байков Эдуард Артурович

Из книги Герои Пушкина автора Архангельский Александр Николаевич

Андрей Немзер «Четко организованное безрыбье» …Где нет оснований для жанровых претензий, так это в случае Савельева. «Бледный город» – и впрямь повесть. Точнее, ее устойчивая разновидность – «повесть из “Юности”». Корректный критик написал бы – «молодежная». Сам

Из книги Литература 8 класс. Учебник-хрестоматия для школ с углубленным изучением литературы автора Коллектив авторов

ЛИЗА МУРОМСКАЯ ЛИЗА МУРОМСКАЯ (Бетси, Акулина) - семнадцатилетняя дочь русского барина-англомана Григория Ивановича, промотавшегося и живущего в отдалении от столиц в имении Прилучино. Создав образ Татьяны Лариной, Пушкин ввел в русскую литературу тип уездной барышни.

Из книги автора

ЛИЗА ЛИЗА - героиня незавершенного романа, бедная, но родовитая дворянка, которая после смерти отца воспитывалась в чужой семье. Внезапно уезжает из Петербурга в деревню, к бабушке; из ее переписки с подругой Сашей читатель узнает истинную причину: бегство от любви.

Из книги автора

Бедная Лиза Может быть, никто из живущих в Москве не знает так хорошо окрестностей города сего, как я, потому что никто чаще моего не бывает в поле, никто более моего не бродит пешком, без плана, без цели – куда глаза глядят – по лугам и рощам, по холмам и равнинам. Всякое


Е. К. Ромодановская. Об изменениях жанровой системы при переходе от древнерусских традиций к литературе нового времени.
М. Ди Сальво. Юный россиянин за границей: Дневник И. Нарышкина.
Э. Лентин. Авторство «Правды воли монаршей»: Феофан Прокопович, Афанасий Кондоиди, Петр I.
М. Фундаминский. К истории библиотеки Т. Консетта.
И . 3. Серман. Антиох Кантемир и Франческо Альгаротти.
М. Девитт. Пасквиль, полемика, критика: «Письмо... писанное от приятеля к приятелю» (1750) Тредиаковского и проблема создания русской литературной критики.
С. И. Николаев. Кирияк Кондратович - переводчик польской поэзии.
Н . Ю. Алексеева. Два стиха из «Энеиды» в переводе Ломоносова (надпись на гравюре 1742 г.).
И. Клейн. Ломоносов и Расин («Демофонт» и «Андромаха»).
А. С. Мыльников. Первый славист Петербургской академии наук (новые наблюдения над творческим наследием И. П. Коля).
Р. Ю. Данилевский. Забытые эпизоды русско-немецкого общения.
X. Шмидт. Русская тема в научной публицистике г. Галле и Галльского университета в середине XVIII века.
М. Шиппан. Рецензия А. Л. Шлёцера на диссертацию И. Г. Фроммана о науке и литературе в России (1768).
Л. Я. Сазонова. Переводной роман в России XVIII века как ars amandi.
Л. А Софронова. Театр в театре: русская и польская сцена в XVIII веке.
В. Д. Рак. Ф. А. Эмин и Вольтер.
М. Феррацци. «Письма Эрнеста и Доравры» Ф. Эмина и «Юлия, или новая Элоиза» Ж.-Ж. Руссо: подражание или самостоятельное произведение?
М. Г. Фраанье. Об одном французском источнике романа Ф. А. Эмина «Письма Эрнеста и Доравры».
Е. Д. Кукушкина. Тема бессмертия души у В. И. Майкова.
М. Шруба. Русская битва книг: Заметки о «Налое» В. И. Майкова.
Н. К. Маркова. Ф. Градицци, И. П. Елагин, Д. И. Фонвизин (к истории одного прошения).
B. П. Степанов. К биографиям А. И. Клушина, А. Д. Копьева, П. П. Сумарокова.
Г. С. Кучеренко. Сочинение Гельвеция «Об уме» в переводе Е. Р. Дашковой.
Э. Кросс. «Такую роль глупец не одолеет» - Афанасий в пьесе Княжнина «Несчастие от кареты».
C. Гардзонио. Неизвестный русский балетный сценарий XVIII века.
X. Роте. «Избрал он совсем особый путь» (Державин с 1774 по 1795 г.).
А. Левицкий. Державин, Гораций, Бродский (тема «бессмертия»).
М. Г. Альтшуллер. Оратория «Целение Саула» в системе поздней лирики Державина.
К. Ю. Лаппо-Данилевский. Об источниках художественной аксиологии Н. А. Львова.
Дж. Ревелли. Образ «Марии, российской Памелы» П. Ю. Львова и его английский прототип.
Р. М. Лазарчук, Ю. Д. Левин. «Гамлетов монолог» в переводе М. Н. Муравьева.
П. Е. Бухаркин. О «Бедной Лизе» Н. М. Карамзина (Эраст и проблемы типологии литературного героя).
В. Э. Вацуро. «Сиерра-Морена» Н. М. Карамзина и литературная традиция.
Ф. З. Канунова. Н. М. Карамзин в историко-литературной концепции В. А. Жуковского (1826-1827 гг.).
Э. Хексельшнайдер. Август Вильгельм Таппе - популяризатор Н. М. Карамзина.
А. Ю. Веселова. Из наследия А. Т. Болотова: Статья «О пользе, происходящей от чтения книг».
П. Р. Заборов. Поэма М. В. Храповицкого «Четыре времени года».
Б. Н. Путилов. О прозаизмах и бесформульных стихах у Кирши Данилова.
B. А. Западов. «Русские размеры» в поэзии конца XVIII века.
Ю. В. Стенник. Сумароков в критике 1810-х годов.
C. В. Березкина. Екатерина II в стихотворении Пушкина «Мне жаль великия жены».
С. Я. Карп. О центре по изучению европейского просвещения в Потсдаме.
Дополнения к биобиблиографии П. Н. Беркова.
Список сокращений.
Указатель имен.

Н.М. Карамзин, выдающийся просветитель, одним из первых в России воспринял идею социального равенства и облек ее в удивительную форму, аналога которой нет в русской литературе. Яркий образец этой формы – повесть «Бедная Лиза» (1792 г.). Хотя с момента ее написания прошло более двухсот лет, ни идея, ни форма эта не потеряли своей актуальности. Именно уникальность стала поводом для создания множества пародий на произведение писателя. Цель настоящей статьи – описать, на наш взгляд, наиболее характерные из них, созданные на протяжении ХХ века, и проследить, как менялся характер пародирования известной вещи.

Говоря о пародии, мы будем следовать за тыняновским ее пониманием (в широком значении). Известно, что Ю.Н. Тынянов, определивший в 1919 году пародию как комический жанр, спустя 10 лет в статье «О пародии» уже оспорил представление о ней как о жанре только комическом . Теоретик литературы видел суть пародии в особом упоре на «соотнесенность какого-либо произведения с другим» , а также в механизации определенного приема, с помощью которого осуществляется организация нового материала, имитирующая стиль писателя, либо переворачивающая представление о ситуации, литературном герое и т.д. Важно, однако, различать пародию как литературный жанр и пародийность , понимаемую «значительно шире… литературной пародии» , как прием, представляющий «в смешном виде те или иные черты своего “оригинала”» . Для представленного нами материала важно также разграничение пародийности и пародичности , под которой мы вслед за Ю. Тыняновым будем понимать «применение пародических форм в непародийной функции» , иными словами, использование претекста «как макета для нового произведения» , не имеющей целью создание комического эффекта.

Несомненно, что пародии это особый способ литературно-критического осмысления произведения. Они свидетельствуют о популярности того или иного автора и его творений. Например, В.Ф. Ходасевич, развивая идею В.В. Гиппиус о пародийности «Станционного смотрителя» А.С. Пушкина, назвал его пародией на «Бедную Лизу» Карамзина. Критик, разумеется, имел в виду не высмеивание, но некий шутливый отклик на чрезвычайно популярное в XIX веке произведение, уже при жизни ее автора обросшее легендами . В.Н. Топоров трактует и саму «Бедную Лизу» в пародийном ключе, «как образец известного в русской литературе жанра – русская речь в устах немца» .

В XIX веке память о повести Н.М. Карамзина была еще довольно свежа, но на рубеже XIX и XX вв. произведение воспринималось как безнадежно ушедшее в прошлое. В те годы наметились новые подходы к литературе, литературной технике, начался активный поиск новых жанровых форм. Е.И. Замятин в своей статье «Новая русская проза» написал об этом так: «Сама жизнь <…> перестала быть плоско-реальной: она проектируется не на прежние неподвижные, но на динамические координаты Эйнштейна, революции» . Призывая писателей двигаться к новым рубежам, Замятин обозначил важное качество этой новой прозы – иронию, когда «дубинка» и «кнут» (тяжеловесный смех, сатира) уступают место изящной шпаге (иронии), на которую писатель нанизывает «войну, мораль, религию, социализм, государство» . В духе данной тенденции пародирование традиций, не отвечающих требованиям времени, стало одним из направлений литературы. Так, Э.С. Паперная в 1920-е годы написала пародию-бурлеск на «Бедную Лизу» , где обыграла высокий стиль повести Карамзина:

Любезный читатель! Сколь приятно и умилительно сердцу видеть дружбу двух существ любящих. Всей чувствительной натурой своей бедная старушка любила серенького козлика; знайте же, грубые сердцем, что и крестьянки чувствовать умеют .

Пародийный эффект достигается за счет контаминации двух текстов: детской песенки «Жил-был у бабушки серенький козлик» и повести Карамзина. Незамысловатый сюжет о козлике Паперная пересказывает высоким стилем, играя на ключевых словах и образах классика: «чувство», «чувствительный», «прелестный», «душа», «слезы», «сердце», «тишина/тихий», «натура» и т.д. В короткую историю она вплетает описания идиллической сельской жизни: пасущиеся стада, «цветущие деревья», «лепет ручейков». Паперная использует такие пародические средства, как копирование стилистических особенностей повести Карамзина: характерные инверсии, прямые обращения к читателю, восклицания, устаревшие местоимения «сей», «нежели»; почти без изменений она заимствует ставшую крылатой фразу «и крестьянки любить умеют!»

Остроту пародии придает травестийное обыгрывание трагедии героини Карамзина. Паперная применила т. н. «снижающее переосмысление» , изобразив смерть козлика от зубов и когтей «косматого чудовища лесов Гиперборейских – серого волка», который, однако, тоже способен испытывать нежные чувства «дружбы и умиления сердечного». Только направлены они не к легкомысленному козлику, возжелавшему «жизни бурной», а к старушке, в знак чего волк оставил ей, безутешной, «рожки и ножки существа, столь горячо любимого и столь печально погибшего» .

Опознаванию игрового кода способствует упоминание «гиперборейского чудовища», под которым писательница, возможно, подразумевала конкретного человека, входившего в круг акмеистов и писавшего строгие рецензии на стихи начинающих поэтов. Таким человеком мог быть, например, М.Л. Лозинский, редактор журнала акмеистов «Гиперборей» и переводчик, что для Паперной, профессионально занимавшейся переводами, могло быть важным. В поле зрения писательницы мог попасть и В.В. Гиппиус, известный критик и поэт, написавший высоким стилем стихи об атмосфере в кружке акмеистов:

По пятницам в «Гиперборее»

Расцвет литературных роз.

И всех садов земных пестрее

По пятницам в «Гиперборее»

Как под жезлом волшебной феи,

Цветник прельстительный возрос.

По пятницам в «Гиперборее»

Расцвет литературных роз.

Таким образом, в пародии-бурлеске Э.С. Паперной история обманутой девушки аксиологически перевернута с целью создания комического эффекта. Героиня (Лиза) из обманутого существа трансформируется в «изменщика» (козлика), поплатившегося за свою тягу к бурной жизни. Однако у автора не было цели осмеять сам литературный оригинал. Паперная создала классическую пародию, комизм которой обращен к поэтике сентиментализма.

В наши дни пародия как особая культурная форма, позволяющая связывать явления различных уровней, чрезвычайно популярна благодаря постмодернистской литературе, средствам массовой коммуникации и интернет-пространству. Примечательно, что «Бедная Лиза» Карамзина и сегодня служит объектом пародирования. Обращает на себя внимание повесть Л. Бежина «Приватный наблюдатель» (1999) – яркий образец «непародийной пародии» (Ю. Тынянов). В ее центре – история двух влюбленных, чьему счастью помешали обстоятельства, социальное неравенство и слабый характер героя.

Бежин не только не скрывает, но всячески демонстрирует опору на текст Карамзина, ставя «маячки опознавания» в сильные позиции. Повествование, как и в «Бедной Лизе, ведется от первого лица, что придает ему лирический исповедальный характер. Зрелый, многое повидавший в жизни профессор Петр Тарасович вспоминает о своей молодости, когда он был «добрым от природы » студентом-филологом, ведущим, как и Эраст, довольно рассеянную жизнь и мечтавшим ее изменить (здесь и далее курсив мой – И.М .). Чтобы доказать свою состоятельность, он решил написать курсовую работу по повести «Бедная Лиза ». В этот момент он знакомится с женщиной с таким же именем. Пытаясь найти причину настойчивых мыслей о случайной знакомой, Петр догадывается, что «подоплека этих греховных и навязчивых мыслей в том, о чем старик Карамзин , осуждающе подняв палец, сурово сдвинув брови и гневно сверкнув очами, наверняка сказал бы: соблазн! Искушение!» . Наконец, в финале повести невеста героя на свадьбе произносит иронические слова о своей побежденной сопернице: «Ах, бедная Лиза!». Все эти маркеры становятся опознавательными знаками пародичности.

Автор использует сюжетную схему, контрастную оригиналу, где пародийный код узнается благодаря явному несоответствию первого и второго плана (текстов Бежина и Карамзина), а также благодаря скрытой иронии, которая опознается лишь при сопоставлении фрагментов двух повестей. Например, момент знакомства героев связан с покупкой и возвратом денег, но сцена, когда пожилой отец Петра выносит уродливый абажур «мучительного розового, альковного цвета» – покупку Лизы – решена в комическом ключе. Роль наивной матушки из повести «Бедная Лиза» выполняет у Бежина отец героя, который не заподозрил в попутчице падшую женщину и полностью доверил ей сына. Как и в повести Карамзина, герой не выдерживает столкновения с жизнью и отказывается от любви, но оказывается несчастным в браке и всю жизнь чувствует вину перед Лизой. В финале повести герой, превратившийся с годами в «льстивого и циника», так же, как и рассказчик у Карамзина, обращает свой взор на бедное и, кажется, опустевшее жилище Лизы, где они были счастливы, и слезы застилают ему глаза. Этот сентиментальный пассаж, способный вызвать ироническую улыбку, поскольку принадлежит цинику, вынесен у Бежина в финал, но от этого он только усилил свою позицию. По сути автор «играет» сюжетом Карамзина, не затрагивая стиль классика, в результате чего возникает своеобразное балансирование на грани пародии и не-пародии.

Есть и более тонкие нити, связывающие два текста. Например, иронические реминисценции проступают в сцене семейного застолья в доме родителей Сусанны (второй возлюбленной Петра), где девушка, делясь с родителями впечатлениями о недавней поездке на Кавказ, рассказала о «хмурых пастухах и веселых виноделах, о дивных красотах природы ». (Ср. у Карамзина: «На другой стороне реки видна дубовая роща , подле которой пасутся многочисленные стада; там молодые пастухи , сидя под тению дерев , поют простые, унылые песни и сокращают тем летние дни» ).

Во время первой встречи Петра и Лизы на ее столе он заметил разбросанные карты, эта деталь повторяется в тексте дважды, напоминая о картежном проигрыше Эраста, в результате которого он лишился состояния. Важен и мотив кормления героя Лизой, который, как и в прототексте, носит ритуальный характер и служит знаком приобщения к тайне, не случайно у Бежина упоминается кумирня – языческая молельня, капище:

…все было готово заранее: и чай заварен, и хлеб нарезан, и в воздухе разлито дразнящее нюх предвестие снятого с плиты жаркого. Лизе доставляло удовольствие меня кормить: она почему-то считала меня вечно голодным, и при ней я никогда не говорил, что уже досыта наелся дома.

Усадив меня за огромную чугунную сковороду, от которой поднимался пар, как от кумирни, она требовала университетских новостей .

С другой стороны, в сцене «кормления» Петра сквозит нечто преувеличенное, унижающее мужское достоинство героя, демонстрирующее его «детскость» и почти сыновнюю зависимость. Не случайно Лиза зовет его «детским» именем Петя.

Любопытен жест Петра, который убеждал Лизу в необходимости для него дальнейшей учебы, «воздевая руки к небу». Этот жест отсылает к знаменитой сцене прощания героев у Карамзина: «Лиза рыдала – Эраст плакал – оставил ее – она упала – стала на колени, подняла руки к небу и смотрела на Эраста, который удалялся» . Однако Бежин переворачивает трагизм оригинала, придавая сцене оттенок комизма, возникающий из-за несоответствия ничтожной ситуации поведению мужчины, демонстрирующего слабость и несамостоятельность. Показательно, что в финальной сцене прощания героев этот жест повторяет уже Лиза («странно подняла согнутые в локтях руки»), однако на этот раз жест не прочитывается как комический.

Наконец, в повести Бежина трансформируется такой важный конструктивный элемент жанра сентиментальной повести, как повышенная чувствительность героев , которая объясняется филологическим образованием Петра и никак не мотивирована в героине, выживающей в жестоком мире большого города. Напротив, «нежной» Лизе Карамзина противопоставлена грубоватая героиня Бежина, которая хоть и носит имя Лиза, но далека от идеала претекста. Она легко заводит знакомства с мужчинами, «ее мальчишеская стрижка… слишком коротка для ее возраста, губы накрашены вызывающе ярко», узкая юбка не скрывает «очертания бедер и колен, а вырез украшенной бантами матроски» открывает глазу «гораздо больше, чем можно было рассчитывать при самом нескромном любопытстве» . Подобное переворачивание характеристики героини, несомненно, признак пародичности. Вероятно, мы имеем здесь дело с криптопародией на образ бедной Лизы. Возможно, автор показал, как могла бы выглядеть героиня Карамзина в условиях современного мира.

Между тем Бежин также делает упор на чувство жалости, которое вызывает Лиза. Первой в ряду характерных деталей следует отметить ее фамилию. Она Горемыкина. «Горемычность» отчетливо проступает в характеристике внешности героини («катастрофически немолодая»), в описании ее нелепого дома, «похожего на пожарную каланчу», с единственным окном в «слепой стене», волей случая принадлежащего именно Лизе, и «рассохшимся», «скрипучим» лифтом. К дому героини можно попасть, проделав длинный путь «кривыми, сгорбленными переулочками, запутанными лабиринтами проходных дворов и задворок с сараями, котельными и голубятнями». Затем приметы несчастной жизни следуют одна за другой: Лиза одиноко живет в бедной московской коммуналке, окруженная подозрительностью и недоброжелательностью соседей.

О роде занятий Лизы свидетельствуют слишком короткая для ее возраста юбка и ярко накрашенные губы, «альковный» цвет купленного ею абажура, тонкое знание психологии мужчин, знакомство с преступным миром Москвы и встреча с двумя бритоголовыми наглыми парнями, от которых Лиза отбивается, лишь сообщив им о своем скором замужестве. Решение героини выйти замуж вынужденное – так она решила защититься от жизненных неурядиц, спрятаться за спину пожилого вдовца, любящего дачное сельское хозяйство (Лиза у Карамзина тоже получила предложение от крестьянина из соседней деревни).

Однако в духе современной постмодернистской литературы, мыслящей мир как текст, а текст как поле цитаций, Бежин вводит интертекстуальные переклички и с другими литературными произведениями. Например, пушкинский код узнается в иронической характеристике невесты Петра, данной ей отцом-генералом, упомянувшим о «дьявольской гордости , высокомерии и спеси Сусанны, унаследованной ею от шляхтичей предков» (Ср. у Пушкина: «Довольно, стыдно мне / Пред гордою полячкой унижаться» . Обращают на себя внимание реминисценции из комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума»: «Горе это или не горе, но во мне уже тогда слишком многое было от ума , от науки – не той, что преподается в университетах, а своей, причудливой, домашней» .

В повести скрыто присутствует астафьевский текст. Некоторые фразы напоминают сцены и диалоги повести «Пастух и пастушка», жанр которой В.П. Астафьев определил как «современную пастораль». Но поскольку и сам Астафьев пародировал пасторальные мотивы, отталкивался от них (вспомним, что Эраст называл Лизу пастушкой, а Лиза сравнивала местного пастушка с Эрастом), а Бежин в духе постмодернистской традиции свободно оперировал строками и мотивами разных текстов, то в результате в его тексте соединились три семантические системы. Каждый из трех планов неявно просвечивает сквозь другой, порождая сложную проекцию смыслов. Это видно в сцене, когда Петр носит Лизу на руках, как делал это Борис Костяев, в свою очередь подражавший тем балетным пастухам и пастушкам, которых видел в детстве в театре. Старое солдатское одеяло, прикрывающее разгоряченные тела влюбленных, на первый взгляд, может показаться «случайной» подробностью. Но эта «фронтовая» деталь тоже отсылает к повести В.П. Астафьева и перекликается с мотивом обреченности любви героев. Грусть и задумчивость Лизы Горемыкиной напоминают не только уход в себя Эраста перед расставаньем с обманутой им героиней, но и печаль Люси – «столетнего человека» – из повести «Пастух и пастушка». Сравним: «Вбегая, я заставал ее в том рассеянном полураздумье, которое навевает висящее в простенке зеркало: оно притягивает неискушенный взгляд обманчивой надеждой увидеть себя таким, каким ты бываешь, не подозревая, что на тебя смотрят. Мне не нравилась частая задумчивость Лизы, и я тихонько подкрадывался сзади, желая ее в шутку напугать, но она, заметив меня в отражении, тут же оборачивалась» . У Астафьева печаль Люси выглядит так: «глаза ее опять были отдаленно-глубоки и на всем бессонной ночью обсеченном лике лежала вековечная печаль и усталость русской женщины» . Мотив зеркала тоже роднит два эти текста. Лиза, как и Люся, много знает о жизни плохого, но также скрывает от Петра свое знание. Лишь иногда она, как Кассандра, рассказывает герою о его семье, о его настоящем и будущем, предсказав даже скорый брак и рождение близнецов. Ряд цитаций можно было бы продолжить и далее.

Таким образом, в повести Бежина наблюдается трансформация жанра литературной пародии. Пародизм в ней является средством взаимодействия с другим текстом, а «адресатом пародического отталкивания» (Ю. Тынянов) становится сюжет, система образов повести «Бедная Лиза», а также мотив роковой любви, завершившийся, однако, банальной женитьбой героя на нелюбимой девушке. Для Бежина претекст становится пародическим костяком некомической пародии , когда повесть Карамзина разъединяется на отдельные части, каждая из которых подвергается трансформации, а затем все части складываются в новую конструкцию, на которую в том числе нанизываются мотивы других произведений. Пародией произведение Бежина делает характер его направленности на претекст. Бежин не пародирует текст Карамзина, не подражает ни в стиле, ни в обрисовке образов, но варьирует характерные структурные элементы первоисточника, сдабривая их значительной долей иронии и включая читателя в характерную постмодернистскую игру. Автор «Приватного наблюдателя» не ставит под сомнение художественную ценность карамзинской повести, более того, он снимает комический эффект своей пародии, переводя повествование в иронический, затем драматический план и, наконец, в философскую плоскость.

Вызывает интерес современная фан-литература (неофициальное название «фанфики») – новый вид сетевой литературы, написанной по мотивам известных классических текстов, либо популярных в молодежной среде произведений литературы, кинофильмов, телесериалов, компьютерных игр. Это небольшие по объему тексты, авторы которых не претендуют на художественное своеобразие и порой скрывают свое настоящее имя за ником, Сюжеты таких пародий, «подменяющих» оригинальный сюжет Карамзина, часто откровенно непристойны, а история любви Лизы и Эраста сознательно переводится в анекдотическую плоскость. Цель авторов – самореализация, общение с заинтересованной аудиторией. Чтобы выделиться, они стремятся эпатировать читателя, произвести «неизгладимое» впечатление. В фан-среде не принято учиться, поэтому пародисты просят не критиковать свой опус, либо высказываться в мягкой форме. В результате авторы «фанфиков» создают довольно слабые опусы на тему повести Карамзина, переходящие в своеобразный фольклорный материал, где высмеивается наивная вера в бескорыстную любовь (вариант – чистую любовь), либо «глупость» героини (героя), решившей расстаться с жизнью из-за несчастной любви. Таковы фанфики «Бедный Кирилл» (авт. Darkhors), в которой главный герой Кирилл рисуется жертвой повышенной чувствительности, а также «Бедная Лиза 2003» (авт. Hobbit), где Эраст оказывается пресыщенным извращенцем и к тому же филологом по образованию, что делает его совершенно неконкурентоспособным на рынке женихов. Еще чаще создаются стилизации, написанные по мотивам произведения Карамзина, в которых перепеваются темы несчастной любви (стихотворный фанфик «Теперь я с ней», 2012.Авт. Remus).

На фоне откровенно слабого потока фан-литературы выделяется пародия девятиклассника Ю. Казакова «Бедная Лиза», в которой обыгрывается сюжет Карамзина, но акценты меняются на противоположные. Главная героиня Лиза – крутая бизнес-леди, торгующая цветами («Днем презентации и фуршеты, ночью тусовки и съемки видеоклипов»). Эраст ее конкурент, желающий с помощью тонкой интриги уничтожить Лизин бизнес.

Однажды в этой хижине появился молодой, хорошо одетый человек приятного вида безо всякой охраны и попросил представить его Лизе как оптового покупателя ландышей.

Удивленная Лиза вышла к молодому человеку, осмелившемуся вторгнуться в ее владения безо всякого приглашения и не заручившись рекомендациями.

– Ты продаешь ландыши, девушка? – спросил он с улыбкой, потом закраснелся и потупил глаза в землю.

– По пять «штук» баксов за партию. <…>

– Это слишком дешево. Я возьму их за три твои цены..

– Мне не надо лишнего .

Ю. Казаков в точности следует за перипетиями сюжета Карамзина, почти не меняя диалоги, но переворачивая ситуацию согласно реалиям современного бизнес-сообщества. Так, Эраст истолковал искренний поступок Лизы, выбросившей в Москву-реку все цветы, как хитрый бизнес-ход, в результате которого стоимость цветов на рынке вырастет в несколько раз. В голове героя вызревает коварный план мести: влюбленную Лизу он заражает «дурной» болезнью. Узнав о коварстве Эраста, Лиза бросается в пруд.

Пародией текст Казакова делает наличие двух планов, один из которых обращен к современности, другой – к тексту Карамзина. В результате произведение живет двойной жизнью, когда сквозь план современного жестокого гламурно-потребительского общества просвечивает второй – чистый, наивный, но окрашенный авторской иронией. И если первый план в отдельности (без наличия диалога с текстом Карамзина) причитывался бы как довольно беспомощный дидактический рассказ о вреде доверчивости в бизнесе и любви, то второй план придает небольшому рассказу удивительную для юного автора ироничность и глубину. Специфика смехового начала в произведении свидетельствует о неприятии Ю. Казаковым морали современного бизнеса, готового принести в жертву деньгам даже любовь.

Анализ пародий, созданных на основе повести «Бедная Лиза», показал, что произведения, написанные в разные временные отрезки, сильно отличаются друг от друга по технике исполнения. Если в начале ХХ в. Э.С. Паперная обыгрывала стиль оригинала, то в конце ХХ в. авторы делают акценты на его тематике и проблематике. Сравнение текстов убеждает в том, что современный мир отказывается от карамзинской идеи социального равенства. Она подается как некий недостижимый в настоящем идеал. Людское сообщество, воссозданное средствами литературной пародии, оказывается довольно жестоким, циничным, где наивным героям нет места. И все же авторы выбирают в качестве объекта пародирования именно «Бедную Лизу». Возможно, это сигнал того, что людям не хватает человечности, доброты, душевности – всего того, что несет этот бессмертный образец отечественной словесности.

Список литературы

  1. Астафьев В.П. Пастух и пастушка. Современная пастораль. М.: Советская Россия, 1989. 608 с.
  2. Бежин Л. Приватный наблюдатель // Новая юность. 2003. № 5 (62). С. 99–134.
  3. Замятин Е.И. Собр. соч.: в 4 т. Т. 3. Лица. Театр. М.: Книжный клуб Книгочеловек, 2014. 480 с.
  4. Зорин А.Л., Немзер А.С. Парадоксы чувствительности // «Столетья не сотрут…»: Русские классики и их читатели / Сост. А.А. Ильин-Томич. М.: Книга, 1988. С. 7–54. URL: http://www.e-reading.club/chapter.php/1032702/2/Stoletya_na_sotrut_ Russkie_klassiki_i_ih_chitateli.html
  5. Карамзин Н.М. Бедная Лиза. Сборник. М.: Эксмо, 2007. 160 с.
  6. Карамзин Н.М. Записка о достопамятностях Москвы
  7. Казаков Ю. Бедная Лиза // Проза.ру. Портал Дм. Кравчука под эгидой Российского Союза писателей. URL. www. proza.ru/2009/04/19/689
  8. Книга фанфиков. URL. https://ficbook.net/ readfic
  9. Морозов А.А. Пародия как литературный жанр (к теории пародии) // Русская литература. 1960. № 1. С. 48–77.
  10. Новиков В.И. Пародия, пародийность, пародичность в литературе ХХ века – от символизма до постмодернизма // Комическое в русской литературе ХХ века / Сост., отв. Ред. Д.Д. Николаев. М.: ИМЛИ РАН, 2014. С. 38–44.
  11. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 17 т. Т. 7. Драматические произведения. М.: Воскресенье, 1994. 395 с.
  12. Русская литература в зеркале пародии. Антология / Сост., вст. Ст., комм. О.Б. Кушлиной. М.: Высш. шк., 1993, 478 с.
  13. Топоров В.Н. «Бедная Лиза» Карамзина. Опыт прочтения. М.: РГГУ, 1995. 432 с.
  14. Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. 576 с.
  15. Бедный Кирилл. URL/ https://ficbook.net/readfic/4017403
  16. Hobbit. Бедная Лиза 2003. URL: http://www.proza.ru/2003/01/17-170

Н.М. Карамзин писал в «Записке о Московских достопамятностях» (1817): «Близ Симонова монастыря есть пруд, осененный деревьями и заросший. Двадцать пять лет пред сим сочинил я там “Бедную Лизу”, сказку весьма незамысловатую, но столь счастливую для молодого автора, что тысячи любопытных ездили и ходили туда искать следов Лизиных» .

Паперная Эстер Соломоновна (1900–1987) – писательница, переводчица, редактор журнала «Чиж». Сформировалась под влиянием эстетики Серебряного века, который по праву называют «золотым веком литературной пародии» .

Матвеева И.И.

Поделитесь с друзьями или сохраните для себя:

Загрузка...